О механизмах творческого процесса
Рассуждая о психологических механизмах творческого процесса, психоаналитик Ханна Сигал обращается к творчеству Марселя Пруста:
«Из всех творческих людей наиболее полное описание творческого процесса нам предлагает Марсель Пруст — его описание базируется на годах самонаблюдения и является плодом удивительного озарения. Согласно Прусту, художника толкает к творчеству его потребность восстановить свое потерянное прошлое. Но чисто интеллектуальная память о прошлом, даже будучи доступной для сознания, не имеет эмоциональной ценности и является мертвой. Иногда настоящие воспоминания возникают неожиданно, под влиянием случайной ассоциации. Вкус пирожного возвращает в его сознание фрагмент из его детства с полной эмоциональной живостью. Спотыкание о камень оживляет воспоминания о каникулах в Венеции, которые прежде он тщетно пытался ухватить. На протяжении лет он тщетно пытался вспомнить и воссоздать в своем уме живой образ своей любимой бабушки. И только случайная ассоциация оживляет ее образ и наконец позволяет ему вспомнить ее, пережить свою потерю и прогоревать ее. Он называет эти ускользающие воспоминания перебоями сердца (intermittences du coeur), но он полагает, что такие воспоминания приходят и затем вновь исчезают, так что прошлое остается неуловимым. Чтобы ухватить их, дать им вечную жизнь, интегрировать их в свою оставшуюся жизнь, он должен был создать произведение искусства. «Необходимо было… извлечь из тени то, что я чувствовал, преобразовать это в духовный эквивалент. Но этот способ, который казался мне единственным - что это было, кроме как… создать произведения искусства?» ("II fallait ... faire sotir de la penombre ce que j'avais senti, de le reconvertir en un equivalent spirituel. Or ce moyen qui me paraissait le seul qu'etait - ce autre chose que de creer une oeuvre d'art?").
На протяжении многих томов его работы прошлое схватывается вновь; все его потерянные, разрушенные и любимые объекты возвращаются назад к жизни: его родители, его бабушка, его любимая Альбертина. «И в действительности, то была не только Альбертина, не только моя бабушка, но еще и многие другие, от кого я вполне мог перенять тот или иной жест или слово, но которых я даже не мог вспомнить как отдельных людей. Книга — это огромное кладбище, где на большинстве надгробий уже невозможно прочитать выцветшие имена».
И, согласно Прусту, только из потерянного прошлого, также как и из потерянного или мертвого объекта можно создать произведение искусства. Он вкладывает в уста художника, Эльстира, слова: «Можно воссоздать то, что ты любишь, только отказавшись от этого» ("On ne peut recrf:er ce qu'on aime qu'en le renoncant").
В последнем томе своей работы Пруст описывает, как он в конце концов решил посвятить остаток своей жизни писательству. Он вернулся после долгого отсутствия и хотел найти своих старых друзей на званом вечере, и все они показались ему руинами тех настоящих людей, которых он знал, - бесполезными, смешными, больными, находящимися на пороге смерти. Он обнаружил, что другие уже давно умерли. И от осознания разрушения целого мира, который принадлежал ему, он решает писать, посвятить себя воссозданию умирающего и умершего. Благодаря своему искусству он может дать своим объектам вечную жизнь в своем произведении. А поскольку они также представляют собой его собственный внутренний мир, то если он сумеет это сделать, то он сам более не будет бояться смерти.
То, что описывает Пруст, соответствует ситуации горевания: он видит, что любимые им объекты умирают или уже мертвы. Писание книги для него становится подобным работе горя в том, что постепенно происходит отказ от внешних объектов, они устанавливаются теперь в эго и воссоздаются в книге. В своей работе «Горе и его отношение к маниакально-депрессивным состояниям» (1940) Мелани Кляйн показала, как горевание во взрослой жизни является проживанием заново ранних депрессивных тревог; не только объект, представленный во внешнем мире, ощущается как потерянный, но также и ранние объекты, родители; и они становятся потерянными как внутренние объекты в той же мере, как и во внешнем мире. В процессе горевания именно эти ранние объекты заново теряются, а затем воссоздаются. Пруст описывает, как горевание приводит его к желанию воссоздать потерянный мир.
Я так подробно процитировала Пруста, поскольку он проявляет столь острое осознание того что, как я полагаю, присутствует в бессознательном всех творцов: а именно, того, что все творение является в действительности пере-сотворением однажды любимого и целостного, а теперь потерянного и разрушенного объекта, разрушенного внутреннего мира и самости. Когда мир внутри нас разрушен, когда он мертв и лишен любви, когда любимые нами стали фрагментами, а мы сами пребываем в беспомощном отчаянии — именно тогда мы должны вновь заново воссоздать наш мир, пересобрать его по кусочкам, вдохнуть жизнь в мертвые фрагменты, воссоздать жизнь». (отрывок из: Segal H. A psychoanalytic approach to aesthetics)
«Из всех творческих людей наиболее полное описание творческого процесса нам предлагает Марсель Пруст — его описание базируется на годах самонаблюдения и является плодом удивительного озарения. Согласно Прусту, художника толкает к творчеству его потребность восстановить свое потерянное прошлое. Но чисто интеллектуальная память о прошлом, даже будучи доступной для сознания, не имеет эмоциональной ценности и является мертвой. Иногда настоящие воспоминания возникают неожиданно, под влиянием случайной ассоциации. Вкус пирожного возвращает в его сознание фрагмент из его детства с полной эмоциональной живостью. Спотыкание о камень оживляет воспоминания о каникулах в Венеции, которые прежде он тщетно пытался ухватить. На протяжении лет он тщетно пытался вспомнить и воссоздать в своем уме живой образ своей любимой бабушки. И только случайная ассоциация оживляет ее образ и наконец позволяет ему вспомнить ее, пережить свою потерю и прогоревать ее. Он называет эти ускользающие воспоминания перебоями сердца (intermittences du coeur), но он полагает, что такие воспоминания приходят и затем вновь исчезают, так что прошлое остается неуловимым. Чтобы ухватить их, дать им вечную жизнь, интегрировать их в свою оставшуюся жизнь, он должен был создать произведение искусства. «Необходимо было… извлечь из тени то, что я чувствовал, преобразовать это в духовный эквивалент. Но этот способ, который казался мне единственным - что это было, кроме как… создать произведения искусства?» ("II fallait ... faire sotir de la penombre ce que j'avais senti, de le reconvertir en un equivalent spirituel. Or ce moyen qui me paraissait le seul qu'etait - ce autre chose que de creer une oeuvre d'art?").
На протяжении многих томов его работы прошлое схватывается вновь; все его потерянные, разрушенные и любимые объекты возвращаются назад к жизни: его родители, его бабушка, его любимая Альбертина. «И в действительности, то была не только Альбертина, не только моя бабушка, но еще и многие другие, от кого я вполне мог перенять тот или иной жест или слово, но которых я даже не мог вспомнить как отдельных людей. Книга — это огромное кладбище, где на большинстве надгробий уже невозможно прочитать выцветшие имена».
И, согласно Прусту, только из потерянного прошлого, также как и из потерянного или мертвого объекта можно создать произведение искусства. Он вкладывает в уста художника, Эльстира, слова: «Можно воссоздать то, что ты любишь, только отказавшись от этого» ("On ne peut recrf:er ce qu'on aime qu'en le renoncant").
В последнем томе своей работы Пруст описывает, как он в конце концов решил посвятить остаток своей жизни писательству. Он вернулся после долгого отсутствия и хотел найти своих старых друзей на званом вечере, и все они показались ему руинами тех настоящих людей, которых он знал, - бесполезными, смешными, больными, находящимися на пороге смерти. Он обнаружил, что другие уже давно умерли. И от осознания разрушения целого мира, который принадлежал ему, он решает писать, посвятить себя воссозданию умирающего и умершего. Благодаря своему искусству он может дать своим объектам вечную жизнь в своем произведении. А поскольку они также представляют собой его собственный внутренний мир, то если он сумеет это сделать, то он сам более не будет бояться смерти.
То, что описывает Пруст, соответствует ситуации горевания: он видит, что любимые им объекты умирают или уже мертвы. Писание книги для него становится подобным работе горя в том, что постепенно происходит отказ от внешних объектов, они устанавливаются теперь в эго и воссоздаются в книге. В своей работе «Горе и его отношение к маниакально-депрессивным состояниям» (1940) Мелани Кляйн показала, как горевание во взрослой жизни является проживанием заново ранних депрессивных тревог; не только объект, представленный во внешнем мире, ощущается как потерянный, но также и ранние объекты, родители; и они становятся потерянными как внутренние объекты в той же мере, как и во внешнем мире. В процессе горевания именно эти ранние объекты заново теряются, а затем воссоздаются. Пруст описывает, как горевание приводит его к желанию воссоздать потерянный мир.
Я так подробно процитировала Пруста, поскольку он проявляет столь острое осознание того что, как я полагаю, присутствует в бессознательном всех творцов: а именно, того, что все творение является в действительности пере-сотворением однажды любимого и целостного, а теперь потерянного и разрушенного объекта, разрушенного внутреннего мира и самости. Когда мир внутри нас разрушен, когда он мертв и лишен любви, когда любимые нами стали фрагментами, а мы сами пребываем в беспомощном отчаянии — именно тогда мы должны вновь заново воссоздать наш мир, пересобрать его по кусочкам, вдохнуть жизнь в мертвые фрагменты, воссоздать жизнь». (отрывок из: Segal H. A psychoanalytic approach to aesthetics)
