Цель этой статьи состоит в том, чтобы дифференцировать то, что сущностно для психоанализа, от того, что в действительности вовсе не является частью психоанализа, а лишь чем-то периферическим, что с ним стало ассоциироваться. Таким образом, в статье проводится различение между тем, что вторично и что первично для психоанализа.

«Считать главным то, что вторично, является «корнем всех заблуждений»» - Мейстер Экхарт.

Является ли то, что происходит в наших консультационных кабинетах психоанализом? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо понять, чем он является и отделить это от того, что мы часто подразумеваем под ним. Христианский мистик 14 века Мейстер Экхарт сказал, что делать вторичное главным представляет собой корень всякого заблуждения. И так – является ли то, что сегодня происходит в наших консультационных кабинетах психоанализом? Я прибег к различению, сделанному философом Иммануилом Кантом, между ноуменом и феноменом. Ноумен означает сущность вещи в себе; феномен означает тот способ, которым она проявляется для человеческих органов чувств. Ноумен представляет собой единичную вещь; феномен множественен.  Феноменов может быть много, но принцип един. Ноумен в противопоставлении феномену был хорошо выражен через аналогию писателем, получившим Нобелевскую премию по литературе, следующим образом: «Я обнаружил в своей жизни глубокие сходства между множеством различных вещей. Написание книги не отличается от строительства дома или планирования битвы или написания картины. Техники различны, материалы разные, но принцип является тем же самым» (Бонэм Картер, 1966). 
Если подумать о психоанализе тем же образом, тогда классический образ аналитика, который видит кого-нибудь на кушетке в течение пятидесяти минут, пять раз в неделю, а интерпретация является движущей силой изменений, и так далее, являются лишь особыми примерами принципа, который имеет несколько других форм. Мы все знаем, что психоанализ продолжается еще длительно время после того, как прекращается формальный процесс посещения пациентом аналитика; поэтому, этот фокус на особенных деталях того, что происходит в консультативном кабинете, не может быть основой предмета. Феномен есть серия проявлений сущности некоей вещи. То, каким образом говорят о психоанализе на семинарах для студентов и в дискуссиях в IPA и EPF о том, что составляет минимальные стандарты для психоанализа, всегда включает в себя вопрос о применении кушетки, обычно с императивом обязательного приглашения пациента к ее использованию. Также в осторожных обсуждениях IPA вопрос о том, какое количество сеансов в неделю представляет собой психоанализ, является предметом бурных, порой ожесточенных дискуссий. Пять раз в неделю, четыре раза в неделю, три раза в неделю - обычно эти варианты принимаются, хотя у многих существует сопротивления к одобрению трех раз в неделю. Когда кто-то спросил: «Почему не дважды в неделю?», один выдающийся психоаналитик ответил на это, что это просто издевательство, хотя три раза в неделю казалось для него приемлемым. Это то, каким образом размышляют о психоанализе, и его практика основывается на этом способе дать ему определение. И все мы знакомы с картинками, на которых изображается пациент на кушетке с сидящим за ним психоаналитиком и какой-нибудь юмористической надписью снизу. Мне вспоминается одна из таких, на которой аналитик говорит пациенту: «Конечно, вы в депрессии, ведь я стою дорого». Но это внешнее облачение. Это феномен, а не ноумен. Это вторично, а не первично. В этом выступлении я хотел бы прояснить, что является психоанализом - исследовать ноумен, – но я продолжу с теми составными частями, которые сочетаются с первым определением. Я хотел бы определить сущность вещи. Сущность психоанализа – это вдохновение, способное революционно изменить наш мир, но то, что вторично - интерпретация как движущая сила изменений, длительность сессий, их частота — все это вторично и никого не вдохновляет. Многие прошли через этот внешний процесс и остались непроанализированными; другие же, хоть и не прошедшие через сам процесс, имели очень успешный анализ.
При концептуализации психоанализа таким феноменологическим образом фокус ставится не на понимание, а на инструментах, используемых для достижения этого понимания. Так, во многих клинических работах покажется, что перенос является целью, скорее чем инструментом, который мы используем для достижения цели. Тоже касается и прочих инструментов: интерпретации, полагаемой движущей силой изменений, контрпереноса, проекций, отрицания, вытеснения и смещения. Астроному требуется провести время для того, чтобы убедиться в том, что его телескоп правильно настроен, но объектами его исследования являются звезды и планеты, а телескоп лишь помогает ему лучше их увидеть. Эти только что перечисленные аналитические инструменты являются эквивалентами телескопа. Цель психоанализа состоит в том, чтобы увидеть внутренний мир двух участников. Нужно, чтобы телескоп был хорошо настроен, чтобы мы могли ясно видеть, но ему не надо поклоняться как конечной цели.
Я закончил то, что я бы назвал своим «формальным» анализом тридцать пять лет тому назад, но я все еще прохожу анализ с тех пор. Под «формальным» анализом я имею ввиду посещение аналитика пять раз в неделю, 40 недель в год на протяжении нескольких лет. Но «анализ с тех пор», который я называю своим «подлинным анализом», происходит внутренне - внутри меня – и внешне, в отношениях со значимыми людьми. Эти люди живые для меня, и они поддерживают живость анализа. Эти люди могут быть физически мертвыми, но живыми для моего сердца. Позвольте мне рассказать об одном таком человеке – английском писателе Джордже Элиоте. Я читал ее роман «Мидлмарч», будучи в отпуске в Испании двадцать семь лет назад, и наткнулся на пассаж, описывающий брак между Лидгейтом и Розамундой. Розамунда была роковой женщиной, и Лидгейт осознал, что его жена больше его не любит. Затем Джордж Элиот говорит следующее: 
«Первое большое разочарование должно быть перенесено: нужно отказаться от нежной преданности и покорного восхищения идеальной женой, и жизнь следует принимать, исходя из более низкого уровня ожиданий, как это делают те люди, которые потеряли свои конечности. Но реальная жена имела не только свои требования, она все еще имела власть над его сердцем, и его напряженное желание состояло в том, чтобы эта власть оставалась сильной. В браке уверенность «Она больше никогда не будет также сильно любить меня», легче выносить, чем страх «Мне не следует ее больше любить». Поэтому…его внутреннее усилие было в том, чтобы полностью извинить ее, и обвинить тяжелые обстоятельства, которые частично были его виной».
В то время это открыло для меня понимание того, что куда большим несчастьем было прекратить любить самому, чем выдержать боль от того, чтобы не быть больше любимым. Джордж Элиот была для меня живой в тот момент. Мое отношение к ней имело своим плодом новое понимание ума, духа. Моя эмоциональная жизнь обогатилась. Это лишь один пример, и на протяжении лет было множество других. Это настоящий анализ, для которого «формальный анализ» стал вратами, которые открыли этот новый путь откровения. Сегодня я могу сказать, что каждый день новое понимание развивается во мне. Я нахожусь в анализе. Я говорю это, чтобы подчеркнуть, что этот анализ проводится без «аналитика», без того, что можно было бы распознать как интерпретацию, без кушетки (хоть я и лежал на диване в 4 утра, когда я впервые прочитал только что процитированный отрывок), без пятидесятиминутных сессий. Так что все эти вещи не составляют сущности психоанализа. Они вторичны. То, что является главным, что делает анализ анализом это отношение, которое оплодотворяет понимание. Это анализ. 
Я приведу еще один пример. В 1979 году я читал серию эссе Исайи Берлина, которые были опубликованы в его книге «Против течения». Фокус эссе в этой книге направлен на тех европейских мыслителей, которые шли против течения, против текущей моды мысли в то время. Один такой мыслитель, о котором он пишет, это Джамбаттиста Вико, который был филологом, преподававшим в Университете Неаполя в 17 — 18 веке. Вико начинал как преданный ученик Декарта, который учил, что лучше всего мы можем познать мир природы. Но затем Вико ушел в сторону от Декарта и от убеждений всего Просвещения о том, что только естественный мир и его принципы могут быть доподлинно познаны, в то время как собственно человеческие артефакты не могут быть познаны с той же достоверностью , что и наше знание о естественном мире. Что-то произошло внутри Вико, и что бы это ни было, оно произвело потрясение в его сердце, так что он неожиданно сказал: «Нет, Декарт неправ — лучше всего мы знаем то, что сами создали». Это было абсолютно шокирующим, когда я прочитал это тогда в 1979 году. Во-первых, то, что я читал, было полностью убедительным для меня. Это казалось простым утверждением, но в тоже время столь очевидным, что спорить с ним казалось абсурдным. Если бы фотограф и художник сели бы рядом перед озером, окруженным деревьями и с несколькими овцами и коровами в поле слева от озера, и фотограф бы щелкнул на своем аппарате, а художник затем брал цвета из своей палитры для создания отражений деревьев с отличающимся светом, и весь процесс занял бы у него пять часов, то я был бы уверен, что скорее художник, нежели фотограф, знает эту часть ландшафта лучше. Во время чтения книги Исайи Берлина я стоял на берегу рядом с портом Филлип Бэй к югу от Мельбурна в Австралии, и при случае проводил время за рисованием различных морских пейзажей и знал, что то, что я видел, пока я творил через рисование, я знал гораздо лучше, чем тогда, когда в предыдущие разы щелкал камерой фотоаппарата. Так что это утверждение Вико произвело революцию в моем разуме. Мой разум больше уже не будет прежним. Так что вскоре после этого потрясения в моем сознании, ко мне очень быстро пришла мысль, что если бы  только я мог действительно знать то, что я создал, то если цель психоанализа состоит в познании себя, что я полагаю его сущностью, тогда для того, чтобы познать себя, мне нужно было создать себя  - что в моей жизни были события, которые хранились в моем уме мертвым грузом, и мне нужно было сперва создать их, если я хотел действительно познать их. Позднее это прозрение пролило свет на формулировку Биона об альфа-функции, которая, как я понял, была тем самым творческим фактором, о котором Вико учил меня в такой ошеломляющей манере. Так, например, женщина, которая была в формально организованном анализе на протяжении пяти лет, однажды сказала, что когда она была четырех-летним ребенком, ее мать часто била ее битой для крикета. Это существовало уже давно, но как кусок мертвого знания, а теперь она начала осознавать это. Она сказала: «Я всегда знала это, но теперь я знаю, что я знаю». Произошла активность, трансформировавшая знание в осознание.  Источник этой активности напрямую неизвестен, и поэтому Бион и ввел альфа-функцию в качестве гипотезы.  Альфа-функция — это творческий принцип, который подразумевал Вико. Я понял, что Биону предшествовала череда учителей вглубь по течению истории. 
Так что это два примера длящегося анализа. Оба этих понимания не были просто интеллектуальными, поскольку они трансформировали целое направление в моей эмоциональной жизни. Последнее событие, позвольте мне его назвать озарением Вико, произошло спустя два года после того, как был закончен мой формальный анализ. Первое произошло спустя где-то пять или шесть лет. 
Теперь я хотел бы обратиться к интерпретации, которая совершила революцию в моей жизни, когда я был в моем «формальном анализе». Я только начинал принимать собственных психотерапевтических пациентов. Ко мне направили по рекомендации мужчину, учителя, и после диагностики он согласился приходить ко мне дважды в неделю.  Он уже проходил до того несколько других терапий. Затем, вскоре после диагностических интервью, он мне позвонил и сказал, что хотел бы приходить лишь раз в неделю. Я рассказал об этом своему аналитику, сказав, что я думал, что у этого мужчины не было приверженности терапии. Мой аналитик ответил: «Вероятно, он будет к вам ходить некоторое время, а затем исчезнет, может быть, пойдет к кому-нибудь другому, а может быть, попросится вернуться к вам обратно...» Я сказал: «Ну это не очень хорошо, не так ли?», а он ответил: «Это его жизнь, не ваша». Это произвело на меня фантастический эффект. Этот человек не был моей собственностью, не был игрушкой лелеемых мною теорий; он не принадлежал мне. Эта интервенция моего аналитика настроила на глубокое уважение к свободе индивидуума, и я пришел к мысли, что зачастую я проецирую мой собственный «способ бытия» на теорию или школу мысли кого-то другого, будь то Фрейд, Юнг, Кляйн, Кохут, Винникотт или… кто бы то ни было. 
Я привел три психических события, которые произвели революцию в моем мышлении, два из которых произошли вне моего «формального анализа», и одно — внутри «формального анализа». Но все они были событиями анализа. Когда я говорю, что они произвели революцию в моем мышлении, то имею ввиду не только мышление, но и эмоциональный способ бытия в отношении моей жены, моих сыновей, моих друзей и вас здесь, моей аудитории. Так сущность психоанализа находится в отношениях, которые трансформируют внутреннюю эмоциональную направленность жизни и чьим плодом является новое понимание мира.
Несколько лет назад у меня состоялась следующая беседа с пожилым коллегой. Он сказал мне, что прошел свой формальный дидактический анализ сорока годами ранее.
- Мой анализ закончился пятнадцать лет назад, но мой настоящий анализ лишь начался десять лет назад.
- Что, вы имеете ввиду, что он лишь начался пять лет спустя после завершения вашего анализа?
-  Да, мой настоящий анализ только начался спустя пять лет после того, как я перестал ходить к своему аналитику.
- Что вы имеете ввиду, говоря «настоящий анализ»? - спросил я.
- Он начался, когда я стал осознавать, что был сумасшедшим.
- Вы имеет ввиду, вы были сумасшедшим, когда вы были в анализе, посещали своего аналитика, но не знали об этом?
- Я знал об этом, но не сознавал этого, - ответил он загадочно.
- Не могли бы вы сказать чуть больше о том, что вы имеете ввиду под осознаванием? Я чувствую, что вы, кажется, проводите различие между тем, чтобы знать о чем-то и осознавать нечто.
Тогда он привел мне следующее объяснение. Он сказал мне, что, когда он проходил формальный анализ, он был женат на женщине, которая была сумасшедшей. Он сказал мне что его аналитик однажды сказал ему: «Вы женились на сумасшедшей женщине», но он все еще не осознавал того, что был женат на сумасшедшей женщине.
- Вы имеете ввиду — сказал я, - что вы не осознавали этого, хотя ваш аналитик и сказал вам, что вы были женаты на сумасшедшей женщине? - с оттенком недоверия в голосе.
- Да, - сказал он, - слова моего аналитика не взрастили во мне осознания.
В то время я был весьма озадачен этим диалогом с моим почтенным коллегой, но впоследствии у меня был следующий опыт с одним пациентом уже много лет спустя. Этот пациент обычно начинал каждую сессию, пять раз в неделю, говоря мне:
«Знаете, доктор, я чувствую себя очень виноватым из-за сексуальных вопросов».
И единственная вещь, в которой я мог быть уверен, состояла в том, что он знал, что он был виноват по поводу сексуальных вопросов. Но затем он как-то раз пришел и сказал мне:
«Знаете, доктор, сегодня со мной случилась необычная вещь. Я брился, смотрел на себя в зеркало, и вдруг я осознал, что я чувствую себя виноватым из-за сексуальных вопросов».
Я понял, что теперь эта часть знания стала его личной собственностью. Теперь лишь он осознавал, что он чувствовал себя виноватым из-за сексуальных вопросов. Он прошел два анализа до того, как стал ходить ко мне, и я представляю, что один или оба его прошлых аналитика говорили ему: 
«Я думаю, Роланд, вы себя чувствуете очень виноватым из-за сексуальных вопросов»,
так что он повторял мне то, что было сказано ему ранее. Теперь я лучше понял, что говорил мне мой коллега за несколько лет до этого. Я также пришел к пониманию, что нет пользы в том, чтобы говорить пациенту: «Я думаю, что вы сделали это из жадности, из зависти или из-за ревности». Пациент может знать об этом тем же образом, что и этот мужчина «знал» о том, что он чувствовал вину по поводу сексуальных вещей. Знание — да, но это мертвое знание. 
Теперь обратимся к следующему важному моменту. Психоанализ не совершался с тем моим коллегой, когда его аналитик сказал ему о том, что он был женат на сумасшедшей женщине, и психоанализ также не случался с моим пациентом в его предыдущих анализах. И когда он случился, оказалось так, что он ходил ко мне, и вопрос, который вы можете здесь задать, состоит в том, что такого я сделал или не сделал, что, как оказалось, позволило возникнуть этому акту осознания у моего пациента, а также что было тем, двадцатью пятью годами ранее, что позволило возникнуть осознанию у моего коллеги? Но я не хотел бы более детально теперь рассматривать внутреннюю структуру акта осознания, но обратить внимание на то, что психоанализ происходит как раз в тот момент, когда имеет место внутреннее событие: момент осознавания.  Именно это составляет не столько ноумен психоанализа, сколько его феноменологическое проявление.

Метапсихология Фрейда 
Фрейд ввел термин «психоанализ», так что это вполне естественно ассоциировать это слово с его особой формулировкой. Но в той линии размышлений, которую я предлагаю, слово, имя — это феномен, а не ноумен, не сущность вещи. Слова могут легко увести нас не в том направлении. Я приведу две цитаты в подкрепление этой идеи. Первая взята у малоизвестного автора, Кристофера Берни, из его психологической басни «Спуск с Арарата». Вторая принадлежит Дж. К. Честертону. Итак, первая:
«Я ничуть не возражаю тем людям, которые изобретают все слова, которые им нужны. Все удовольствие от разговоров и рассуждений исходит из того, чтобы видеть, можешь ли ты подобрать подходящие слова для того, чтобы заполнить пробелы в своем знании. Но люди приобретают плохие привычки. Они превращают слова в вещи; они воображают, что это палки, и бьют ими других людей; и когда слово обретает достаточный статус, у него появляется настоящая власть причинять боль». (Burney, 1962, p. 36) 
Цитата из Честертона (1933г.) относится к тому месту, где он говорит, что слова обрастают определенной атмосферой:
«Атмосфера не должна оказывать влияние на эти абсолютные принципы разума, но она оказывает… Мы не можем вполне помешать воображению припоминать нерелевантные ассоциации, даже в таких абстрактных науках, как математика».
Так и слово «психоанализ» может увести нас не в ту сторону. Сам Фрейд (1919г.) ссылается на феномен «психо-синтеза» в определенный момент:
«Фактически, действительно, невротический пациент представляет нам свой разорванный разум, разделенный сопротивлениями. По мере того, как мы его анализируем и убираем сопротивления, он начинает объединяться; великое единство, которое мы называем его эго, включает в себя все влеченческие импульсы, которые до того были отщеплены и держались от него отдельно. Таким образом, психосинтез достигается во время аналитического лечения без нашего вмешательства, автоматически и неизбежно. Мы лишь создали для него условия, разбив симптомы на их элементы и убрав сопротивления. Неверно считать, что нечто в пациенте было разделено на составные части и теперь спокойно ожидало, пока мы не соединим это каким-то образом снова вместе».
Таким образом, термин «психоанализ» является описанием лишь одного аспекта, а «психосинтез» - другого. Весь процесс мог бы быть назван психо-синтезом. Либое из слов, «психоанализ» или «психосинтез», представляли бы лишь один из аспектов процесса. Термин «психоанализ», поэтому, являются частью процесса. Таким образом, он относится к феномену, не к ноумену - так как ноумен, будучи непознаваемым, не может быть познан посредством органов чувств. Поэтому, превратить слово «психоанализ» в это, в самую сущность, было бы фальсификацией самой сути психоанализа. Мы заинтересованы в том, чтобы познать сущность, для которой термин «психоанализ» представляет собой лишь часть. Мы продолжаем использовать термин «психоанализ» для обозначения одного особого проявления ноумена, однако при этом осознавая, что само это слово вносит вклад в искажение: превращение части в целое. Заблуждение возникает там, где присутствует исключение какой-либо части; истина — там, где все части включены[1]. 
Фрейд подчеркивает суть того, что эта интеграционная работа, которую он называет психосинтезом, является чем-то таким, что совершается без вмешательства аналитика. Мой коллега, который стал осознавать, много лет спустя, что ранее в своей жизни он женился на сумасшедшей женщине, достиг этого понимания без вмешательства со стороны его аналитика, хоть и ссылаясь на этот момент как на «настоящий анализ», что показывает то, что он  считал, что именно этот момент внутреннего понимания, внутреннего осознания и был тем, что составляет анализ. 
Это предлагает нам совершенно иной взгляд на то, что такое психоанализ. Он предполагает, что он включает в себя серию моментов само-осознания, которые возникли из каких-то внешних событий, объединившихся со внутренним событием. Теперь же я собираюсь ограничить внешнее событие. Возможно, это не будет действительным ограничением, но оно поможет, как я думаю, дисциплинировать наше мышление и обсуждение и держать его в границах межличностных отношений. Это ограничение состоит в следующем: то внешнее событие, которое приводит к возникновению внутреннего момента осознания, является отношением к тотальности, данное посредством действия человека, иного, нежели я сам. Мне следует дать более глубокое объяснение этому. 
Фундаментальным фактом является существование само по себе. Есть существование, и ничего вне существования нет, так что я являюсь его частью; очень маленькой частью, но тем не менее, частью этого. Есть прошлая история мира, простирающаяся на три миллиона лет назад жизни «гоминидов» и 500 миллионов лет одушевленной жизни, и существует протяжение вперед на многие миллионы лет. Мы все находимся здесь на этом крошечном отрезке времени. Каким бы крошечным он ни был, я тем не менее являюсь его частью. Именно это является моим несомненным наследием. Я часть этого огромного величия, но я не разрушен им, а, будучи его частью, я наделен благородством, но… должен ли я что-то сделать, чтобы спасти его от того, чтобы он был лишь некой загадочной философской абстракцией? Да, внутренний творческий акт, посредством которого я становлюсь тем, что есть. Пауль Тиллих (1973) подчеркнул это следующим образом:
«Будь тем, что ты есть — это единственное, что можно просить у любого существа. Нельзя просить ни у какого существа быть чем-то, чем бы он ни был ранее. Это как если бы жизнь во всех своих формах желала, чтобы ее спросили, получать требования. Но никакая жизнь не может получать требования о чем-то, чем она не является. Она желает, чтобы ее просили стать тем, что она есть, и ничем более. Это может показаться удивительным, но небольшое размышление покажет нам, что это верно.
Мы знаем, что нельзя требовать фруктов от шипов или зерна от бурьяна, или воды от сухого фонтана, или любви от холодного сердца, или храбрости от трусливого ума, или силы от слабой жизни. Если мы попросим таких вещей от существ, которые их не имеют, то мы глупы; и они либо посмеются над ними, либо обвинят нас в несправедливости и враждебности к ним. Мы можем просить у чего-то или у кого-то только давать то, что он имеет, или стать тем, кто он есть. Исходя из того, что нам дано, мы можем действовать. Получение предшествует действиям».
Это то, почему Бион сказал в одной из своих Бразильских лекций, что задачей психоаналитика является представить пациента самому себе. Если согласовать это с тем, что было сказано об альфа-функции или внутреннем творческом принципе, то это означает, что для того, чтобы быть тем, кто я есть, требуется творческий акт.
Именно это Бион имел ввиду, говоря о становлении О. Это человеческая задача. Она достигается за счет феноменологических актов, которые позволяют О проявиться (быть). Оно никогда не достижимо, но представляет собой продолжающийся процесс «движения к». Это поступательная серия внутренних актов, посредством которых я становлюсь тем, что я есть — и это психоанализ. Для обозначения этой необъятности, частью которой я являюсь, я использую слово тотальность. Я использую это слово, поскольку оно подразумевает, что нет ничего вне этого. Оно включает в себя всю вселенную, как внешнюю, так и внутреннюю. Это сущность моего внутреннего, а также моего внешнего бытия. Аналитик и пациент вместе являются маленькой частью этой тотальности. Объем — это реальность. Он был создан Архимедом. Это не идея, а психическая реальность. Один человек в отношении к другому человеку также является психической реальностью; это не идея. Это реально, хоть и лишено каких-либо физических характеристик. 
Именно в этом отношении к тотальности возникает осознание. Я могу слышать, как вы все говорите: «Что, черт побери, имеет ввиду этот идиот?» Что случилось, когда мы вдруг стали осознавать нечто? Позвольте мне привести вам пример. Умный и культурный человек избегал близости с противоположным полом. Почему? Это было неясно до тех пор, пока он не сделал предложение женщине, которая, как ему было известно, не получила высшего образования и работала помощником секретаря в государственном учреждении. Он также знал, что она была вовлечена в близкие отношения с молодым мужчиной, который был электриком, и с которым она регулярно виделась. Итак, он сделал ей предложение и… угадайте что? Она отказала ему, и он почувствовал себя одиноким. В тот момент он узнал, что он был одиноким всю свою жизнь, но теперь он осознал это. Одиночество теперь стало спутником, чью форму он смог ощутить. Это осознание возникло через отношения, которые у него были с другим человеком. В данном случае этим другим человеком был психоаналитик. Но психоаналитик не давал ему никаких инструкций. Он не говорил ему: «Я думаю, ты одинок, знаешь». Но состояние ума аналитика позволило этому мужчине начать осознавать свое одиночество. Он пришел к пониманию того, что причина, по которой он сделал предложение той женщине, состояла в том, чтобы это позволило ему осознать собственное одиночество. Отношение аналитика к тотальности привело его к сопричастности с другими человеческими существами. Его пациент вошел в эту сопричастность, и это уменьшило его одиночество. «Но разве я только что не сказал, что он стал осознавать собственное одиночество, так как же это возможно, что одиночество уменьшилось?»
Когда я начинаю чувствовать нечто, это значит, что оно изменило свое состояние. Одиночество было и прежде, но в ином состоянии. В действительности, будет даже не совсем верно называть нечто одиночеством, пока оно не почувствовано. Оно было там, но в другой форме. Бион говорил, что существует боль, которая не чувствуется, вина, которая не испытывается. Он прав в том, что эти вещи были там, но они были там не как отдельные сущности, но, скорее, вина, стыд, боль, одиночество, ревность, жадность были там как сжатые сущности. Когда человек начинает становится собой в отношении, одного человека к другому человеку — Макса к Невиллу — не пациента к аналитику, тогда внутри этого человека начинают выделяться различные сущности: одиночество является одним видом боли, вина — другим видом, стыд еще одним, и когда они выделяются таким образом, они также начинают чувствоваться. Чувство представляет собой отдельный индивидуальный компонент большей тотальности. Дело в том, что эти различные сущности — одиночество, вина и стыд — были застывшими, и теперь творческий принцип превратил их в отдельные реальности, которые человек теперь стал осознавать. Мы говорим о них как о «неосознаваемых», но мы часто, кажется, предполагаем, что они существовали, просто были незаметны для глаза, так сказать, но в действительности они «неосознаваемы», потому что они не существовали. Они начали существовать благодаря акту творения.
Ноумен психоанализа — это кто ты есть, а феноменами являются акты, посредством которых я становлюсь тем, кто я есть. Процесс становления тем, кто я есть, происходит различными путями. Определяя психоанализ как процесс становления тем, кто я есть, имеет, таким образом, два составляющих: составляющую кто я есть и составляющую процесс становления. Кто я есть представляет собой феноменологическое проявление ноумена, а процесс становления — это феномен, который может проявляться многими разными путями. Таким образом, существует ноумен и множество различных феноменов. Посещение аналитика, пребывание на кушетке, пятидесятиминутные сессии, несколько сессий в неделю, создание интерпретаций — это один из феноменов. Это особый, исторический, связанный с культурой феномен. Существуют множество других феноменов. Я могу стать собой, только освобождая себя от цепей, которые сковывают меня. Ноумен — это то, что я есть. То, что скрывает это — это феномены, которые претендуют на то, что они являются ноуменом. Свобода и творческий принцип являются ключевыми феноменами, посредством которых можно достигнуть ноумен. «Становление теми, кто мы есть» может показаться противоречием. Хотя Фрейд говорил, что знаком успешного анализа служит то, что пациент говорит в конце «формального анализа», что он всегда знал то, что было открыто. Зачастую можно услышать, как кто-то говорит: «Я знаю, но теперь я знаю, что я это знаю». Это может показаться тавтологией, но оно таковой не является. Это означает, что существует реальность, которая была и до того, но была несотворенной; когда она сотворена, тогда я знаю, что я знаю. Слово «действительно» означает, что все существо индивидуума теперь вовлечено в то, что стало знаемым; что часть знания, которая была на периферии области знания, теперь находится в его центре. Уильям Джеймс (1901-1971) дал этому ясное выражение: 
«Если вы спросите у психологии, просто как… и почему, которые были на периферии, становятся в определенный момент центральными, то психологии придется ответить, что, хотя она может дать общее описание того, что происходит, она не в состоянии в конкретном случае точно объяснить все отдельные сработавшие силы. Ни внешний наблюдатель, ни Субъект, проходящий процесс, не могут полностью объяснить, как отдельные переживания способны изменить чей-то энергетический центр столь решительно, или почему им так часто приходится выжидать своего часа, чтобы это произошло. У нас есть мысль, или мы совершаем действие, снова и снова, но в определенный день действительный смысл мысли впервые пронзает нас насквозь, или действие неожиданно становится морально невозможным. Все, что мы знаем — это то, что существуют мертвые чувства, мертвые идеи и холодные убеждения, а также - что существуют горячие и живые; и когда нечто становится горячим и живым внутри нас, то все остальное начинает заново кристаллизовываться вокруг этого».
Чтобы избежать путаницы, я использую слово «знание» в отношении того, что есть, но существует отстраненно и неполным образом, или, если использовать более выразительный язык Уильяма Джеймса, как «мертвые идеи и холодные убеждения», а «осознание» является «горячим и живым» - когда я допускаю, чтобы это вновь найденное тепло управляло моими внутренними мыслями и внешним поведением. Итак, феноменом является этот процесс позволения того, чтобы ноумен в особой форме «осознания», горячего и живого, стал управляющим принципом внутри личности.

[1]      «В связи с этим я закрываю дискуссию, выдвигая предположение о том, что существует центральная абстракция, неизвестная, потому что непознаваемая, но тем не менее раскрываемая в нечистой форме через такие утверждения, как «контейнер или контейнируемое», и что лишь к одной этой центральной абстракции можно в действительности отнести термин «психоаналитический элемент» или приписан знак ♀♂» (Bion, 1963/1989, p. 7). 

Вера в свободу и два способа связи
Руссо верил, также как и Карл Маркс, и как Фрейд, что нас лишают свободы структуры культуры. Фрейд добавил к идеям Руссо и Маркса то, что культурная организация приникает в индивидуальный разум через посредство формы, которую он назвал Супер-эго. Но то, что все трое разделяют, так это убеждение в том, что нас лишает свободы внешняя структура, в которой рождается каждый индивидуум и влиянию которой он подвержен. «Человек рождается свободным, но везде находится в оковах», - писал Руссо. Психоанализ интересуется этими оковами, которые являются как внутренними, так и межличностными.
Что это за оковы, от которых психоанализ освобождает индивидов? Они формируются из двух совместных и взаимосвязанных реальностей: внешней изоляции и внутренней разобщенности. Это состояние находится в соответствии с привязанностью. Психоанализ как процесс способствует установлению внешних связей и внутренней связности. Это коррелирует с тем, чтобы состоять в отношении к чему-то, скорее, чем быть привязанным. Трансформация из привязанности к нахождению в отношениях обычно обозначается как «эмоциональное развитие», но этот термин так много использовался, если даже им не злоупотребляли, что он перестал нести како-либо значение. Эти два существующих условия — внешние отношения и внутренняя связность — представляют собой единую вещь, но рассматриваемую с двух разных точек зрения. Некто является свободным при условии, что внутренние части находятся в отношениях друг к другу, и в тоже время, если человек целиком находится в отношении к другим людям, миру, институтам культуры.
Есть огромная разница между тем, чтобы быть привязанным к некоей доктрине, и тем, чтобы иметь отношение к ней. В первом случае доктрина доминирует надо мной, а во втором — я нахожусь в отношении к ней и являюсь свободным существом. Слепая привязанность ведет к состояниям спутанности, будь то невротическим или психотическим. Связь состоит либо в приклеивании внешнего ко внешнему, либо в том, что внутреннее творческое ядро находится в отношении к внутреннему ядру другого. Таким образом, можно быть рабски привязанным к закону или находится в отношении к закону[1]. Этика возникает не из рабской привязанности к закону, но из того, что принципы суждений входят в отношение к закону или своду законов.
Оковы, лишающие свободы — это привязанность; освобождающей силой обладает вступление в отношения. Таким образом, психоанализ представляет собой работу по трансформации привязанности в отношения. Привязанность связана временем и местом. Отношения же коренятся в тотальности, которая не располагается во времени и пространстве.
Жадность, зависть, ревность и всемогущество являются симптомами — знаками того, что привязанность не была трансформирована в отношения. Клиницист же, рассматривая эти знаки подлежащей дисфункции, должен обращаться к ней, а не к самим знакам, на нее указывающим.
Психологические или философские положения возникают либо из режима привязанности, либо из режима отношений. Режим привязанности ответственен за философскую позицию, принятую Фрейдом (1930).
«Мы… обращаемся к … вопросу о том, что сами люди показывают через свое поведение как цель и смысл собственной жизни. Чего они требуют от жизни и желают в ней достичь? В ответе на это вряд ли можно усомниться. Они стремятся к счастью; они хотят стать счастливыми и оставаться таковыми. Это устремление имеет две стороны, позитивную и негативную цель. С одной стороны, оно нацелено на избегание боли и неудовольствия, и, с другой стороны, на переживание сильных чувств удовольствия».
Удовольствие и боль являются коррелятами прикосновения, привязанности. Поэтому, важно понимать, что у самого Фрейда были такие гениальные озарения, которые породили психоанализ, саму его сущность, но также были и фоновые убеждения, к которым он был привязан, которые предают психоанализ, предают его собственные озарения. Фрейд учился в Институте Брюкке в Вене, и он был страстно ему привержен. Можно пояснить значимость этого факта, и я процитирую вам для этого пассаж из биографии Фрейда у Эрнеста Джонса (1972):
«Институт Брюкке был действительно важной частью того далеко идущего научного движения, которое лучше всего известно под именем Школы медицины Гельмгольца. Удивительная история этой научной школы началась в начале сороковых с дружбы между Эмилем Дю Буа-Реймондом (1818-96) и Эрнестом Брюкке (1819-92), к которым вскоре присоединились Германн Гельмгольц (1821-94) и Карл Людвиг (1816-95). С самого начала эта группировка была движима духом крестоносцев. В 1842 г, дю Буа-Реймонд писал: «Брюкке и я дали торжественную клятву сделать действенной следующую истину: никакие другие силы, кроме обычных физических и химических сил, не действуют внутри организма. В тех случаях, которые не могут быть пока что объяснены этими силами, необходимо либо найти особый способ или форму их действия с помощью физико-математического метода или предположить действие новых сил, равных по достоинству химико-физическим силам, присущим материи, которые сводятся к силе притяжения и отталкивания». (Джонс, 1975, с. 45).
С другой стороны, режим отношений породил философскую позицию, выраженную следующим образом: 
«Свобода, я уверен, является жемчужиной огромной ценности, за которую, если мы достаточно мудры, мы должны быть готовы отдать все свои владения, чтобы купить ее. Древнее и широко распространенное убеждение о том, что наивысшее благо в человеческой жизни — это счастье — несмотря на всю свою убедительность — является ложным. Свобода имеет больше ценности, чем счастье; и это то, о чем мы узнаем, когда мы чтим тех, кто был готов пожертвовать своим счастьем, и даже самой жизнью, ради свободы». (Мак Мюррей, 1949, с. 2).
Трагедия и радость являются коррелятами видения, отношения. 
Если следовать Фрейду, ученику Брюкке, то нужно быть последовательным и, например, не возводить сострадание в человеческую цель. Сострадание означает «страдание вместе с» другим, но это болезненно и потому не сочетается с человеческой целью, согласно Фрейду.  Можно обнаружить множество извиваний и выворачиваний в официальной литературе, неверно называемой «психоаналитической», которая пытается привязать моральные цели ко взглядам Фрейда. Можно задаться вопросом, почему Фрейд был столь решительно предан только что процитированному взгляду. Он был привязан к этому взгляду скорее, чем был в отношении к нему. Начиная с работы в неврологической лаборатории Брюкке в Вене, он был безоговорочно привязан, почти зависим, от этого воззрения. Эта несвободная философия также направляла его определение Эго:
«Эго также подвержено влиянию влечений, как и Ид, и оно, как нам известно, является лишь его особо модифицированной частью». (Фрейд, 1923, с. 40).
Для того, чтобы быть в отношении, требуется сделать вывод о том, что Эго не является атрибутом Ид, но самим по себе внутренним творческим принципом, который возник на рассвете цивилизации и в этот момент эволюции превратился в камень основания, который делает из этого особого животного то, что мы знаем как homo sapiens. Существуют подспудные фантазии, которые управляют школами мышления. Некоторые из них являются ошибочными; другие же – истинны, или близки к истине. Я считаю, что фантазия, управлявшая взглядами Фрейда на цель человеческой жизни, является ошибочной; другую я считаю верной, если не исключать из внимания точку зрения Фрейда. 
Искажение происходит не столько, когда определенный взгляд акцентируется, сколько когда он исключает существенный вертекс, если воспользоваться одним из терминов Биона. Именно исключение ведет к искажению реальности. Поэтому, когда я говорю, что творческий принцип находится у истоков личности, то это необходимо поместить внутри коммуникативной среды реальности, разделяемой человеческими существами по всему свету. Идея о том, что творческий принцип находится в самом сердце личности, не исключает «воли жить», которая характеризует все живые существа, включая людей,  но лишь указывает на то, что этот творческий принцип в людях является создателем психических реальностей. Никакая собака, даже никакой примат, не способен создать книгу, создать отношения или создать О.
Различные убеждения, касающиеся целей человеческого желания, не могут быть доказаны. Их придерживаются столь же сильно, сколько самой яростной религиозной веры. Я равно не буду пытаться кого-либо переубедить во взглядах Фрейда, как не буду пытаться кого-то разубедить в их вере в коммунизм, масонство, христианство, буддизм, иудаизм или нео-консерватизм. Это было бы напрасной тратой времени. Я лучше сохраню свою энергию для задачи понимания того, что означает быть в отношении. Философ Коллингвуд (1969) понимал всю силу подобных убеждений, когда говорил:
«Они дают людям больше, чем тот оттенок чувства, который Рудольф Отто назвал нуминозным ужасом». (с. 46).
Есть ужас в том, чтобы оставить подобные убеждения. Если я это сделаю, то провалюсь в пустое пространство. Приверженность убеждению, которое является неверным, вводит в заблуждение посредством превращения того, что является феноменом, в ноумен. Подобным образом и целая группа, организованная вокруг ложного убеждения, может превратить определенный феномен в ноумен.  Официальные заявления IPA воплощают подобное ложное групповое убеждение. Отсюда вытекают бесплодные дискуссии о том, является ли пять раз в неделю, четыре раза в неделю, три раза в неделю, или два или один раз анализом. Для того, чтобы быть верным ноумену, должно присутствовать состояние пребывания в отношениях с тотальностью, и оно совмещено с процессом освобождения от сковывающих цепей. Если какой-либо аспект феномена возводится в абсолют, превращается в тотальность, тогда сам ноумен может быть предан. Есть определенная опасность в том, если аналитик делает отношение к самому/ -ой себе конечной целью. То, что ведет к развитию сердца и ума — это утверждения, охватывающие отношение к тотальности. Это не указание на то, что должно быть, а на то, что уже есть. Слово «психоанализ» является частью феномена. Это только один аспект процесса — это та часть, в которой у аналитика есть определенная роль, но есть и другая часть, источник которой находится внутри пациента.

Отношения между внутрипсихическим и межличностным
Межличностное относится к тому способу, которым одно человеческое существо относится к другому. Внутрипсихическое относится к тому способу, которым разные части внутри личности связываются между собой.
Тот способ, которым одно человеческое существо относится к другому, зеркально отражается в той манере, в которой различные части внутри личности соотносятся друг с другом. Межличностной и внутрипсихическое находятся между собой в соответствии. 

Вторичные факторы
Зачастую психоанализ определяется через следующие элементы: присутствие профессионала, прошедшего тренинг в психоаналитическом институте, вместе с кем-то, обычно называемым пациентом; часто пациент лежит на кушетке; эти двое встречаются несколько раз в неделю, каждый раз на период, немногим менее часа — эти встречи известны как «сессии», и они происходят на протяжении 38-45 недель в году на протяжении нескольких лет. Поскольку эти внешние события ничего не говорят нам ни о том, находится ли индивидуум в отношениях с тотальностью, ни о том, есть ли там процесс психических актов, освобождающих индивидуума от оков привязанности, то они не могут нам сообщить ничего о том, происходит ли при этом психоанализ, или нет. Нет никаких указаний, а в действительности, и гарантий, того, что психоанализ имеет место происходить.
Я повстречал и узнал нескольких психоаналитиков, особенно в последние годы, которые не проходили тренинг в психоаналитическом институте. Стоит вспомнить кое-что, некогда сказанное Бионом (1974):
«Мой опыт в связи с психоаналитическим обучением был, в действительности, очень гнетущим. Подобно первым железнодорожным вагонам, которые были сделаны так, чтобы внешне быть насколько возможно более похожими на конные повозки, я обнаружил, что весь аппарат обучения был просто копией методов, подходящих для конвенционального обучения в конвенциональном опыте. Но чем я все больше и больше становился знакомым с психоанализом, тем все более крайне неподходящими они казались». (с. 211)
Я испытываю большую симпатию к этим его утверждениям. Я считаю, что предлагаемое сегодня обучение в официальных психоаналитических институтах часто фальсифицирует психоанализ. Это скорее образовательная система, подобная железнодорожным вагонам, внешне похожим на конные повозки, учебный план, подходящий для академического обучения, но не для психоанализа. Я полностью благоприятствую образованию, но изучение мышления Фрейда, Юнга, Кляйн, Кохута, Винникотта может помочь мне выиграть премию, присуждаемую IPA, но это не психоанализ. Причина, по которой я говорю об этом, в т ом, что аналитик потом не способен видеть напрямую, а лишь через линзу одного из этих учителей. Никто не придал этой идее более проницательного выражения, чем знаток искусства Бернард Беренсон (1954):
«Самая сложная вещь в мире — это ясно видеть и своими собственными глазами, наивно… Только когда человек должен стать художником, прилагаются систематические усилия для того, чтобы его обучить. Но обратите внимание, как это делается. 
...Он был настроен на копирование простых рисунков своего учителя или других художников. Потом перед ним положили старинную картину, и ему нужно было его скопировать. К этому времени его привычки видения уже были далеко на пути к тому, чтобы стать фиксированными, и если только он не был наделен необычными способностями сопротивления обучению, то он проводил остаток жизни, видя в объектах только те фигуры и формы, на которые ему указали рисунки и старинные картины, которые клали перед ним…. И если только годы, посвященные изучению всех школ искусства, не научили нас видеть своими собственными глазами, то мы вскоре впадаем в привычку превращения всего, на что мы смотрим, в формы, заимствованные из того одного искусства, с которым мы знакомы». (с. 211).
Если мы не можем видеть напрямую, тем способом, который рекомендует Беренсон, то мы будем вероятно формировать своих пациентов согласно тому формированию, жертвами которого мы сами стали. Пятьдесят минут являются весьма условными; это кажется разумным отрезком времени, который подходит одним людям, но не подходит другим. Очень нарушенных пациентов Герберт Розенфельд принимал, сидя напротив них в течение часа и четверти. С некоторыми пациентами пятьдесят минут недостаточно. Фрейд обычно принимал своих пациентов шесть раз в неделю; психоаналитик из Лондона принимал одного пациента семь раз в неделю. Винникотт принимал Гантрипа дважды в месяц. Другой аналитик принимает пациента для двухчасовой сессии раз в десять недель. Все эти пациенты были в анализе. Анализ происходит время от времени посредством одной единственной встречи. Процесс, в котором аналитик встречается с пациентом пять раз в неделю, может продолжаться на протяжении двадцати лет без того, чтобы анализ действительно происходил. 
Психоанализ — это не наука, а искусство. Как у любого искусства, внутри него существуют научные принципы. Вы можете спросить, как я различаю науку и искусство? Наука — это изучение принципов, которые управляют миром объектов. Искусство — это форма общения между человеческими существами. Следовательно, когда те наши предки начали рисовать в пещерах Альтамира, Ласко или Шове, мы поняли, что эти существа, которые это делали, не были гоминидами, а были существами, подобными нам с вами  — homo sapiens. 

[1]      «То, что мы должны подчиняться законам, хорошим или плохим, - это новомодное изобретение» - Ганди.

Истинные феномены 
Анализ начинается до того, как пациент приходит на свою первую встречу с аналитиком, и анализ продолжается после последней встречи с аналитиком. Я видел своего аналитика на своей последней сессии тридцать пять лет назад. И я был в анализе эти тридцать пять лет. Что должно присутствовать для того, чтобы это произошло? Кажется, ответом может быть серия эмоциональных актов. Каждый такой акт освобождает индивидуума от сковывающих его оков. Но есть также акты, которые еще больше сковывают. Такие акты, которые сковывают еще больше, являются актами покорной привязанности. Эта покорность разрушает внутренний творческий дух. Один заморский друг, который проходит анализ четыре раза в неделю, и считает, что он был в анализе несколько лет, недавно написал мне следующее:
«А я знаю, что я был анализирован в течение многих лет, и позволял себе быть анализированным, без того, чтобы быть в анализе. Теперь я знаю, что иногда я нахожусь в психоанализе и что это очень сильно отличается от того, чтобы быть анализированным. У меня действительно появилось ощущение жизни и живости». (из личной коммуникации)
Покорная привязанность означает крушение творческого принципа, его Эго. В таком случае подобное действие лишает свободы. Действие, которое освобождает, делает это, будучи в отношениях с тотальностью, которая больше, величественнее, чем сам творческий принцип. Тотальность питает и расширяет творческий принцип. Любимый объект может сужать или расширять Эго, в зависимости от того, является ли он чувственным и особенным, либо психическим и тотальным.
Теперь я приведу четыре примера того, как происходит настоящий анализ.
Женщина из Индии пребывала в большом отчаянии, потому что ее новорожденный ребенок умер. Ей посоветовали пойти к гуру, который сказал ей: «Собери пять семян горчицы из того домовладения, где не бывало никакой смерти или беды». Она ходила от дома к дому, но в каждом из них случалась смерть или трагедия. Тогда она поняла, что гуру дал ей это задание с тем, чтобы теперь она поняла, через свое собственное расследование, что, что случилось с ней, было частью всеобщего человеческого страдания.
Молодой человек из Австралии гневался на свою жену, потому что когда он приходил домой с работы, она ждала, чтобы он накормил и понянчил их двух маленьких детей. Он пришел к гуру, которому он сказал, что был последователем Евангелия Христа и всю свою жизнь стремился быть совершенным и потому он заслуживал того, чтобы за ним присматривала и заботилась его жена. Гуру указал ему, что в Евангелии от Матфея сообщается о том, что Иисус сказал: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный», а в параллельном отрывке от Луки сказано: «Будьте милосердны, как милосерден Отец ваш Небесный». Молодой человек пошел домой, и к нему пришли два связанных понимания: о том, что всю свою женатую жизнь он ожидал, что его жена будет о нем заботиться, как если бы он был ребенком и совершенным, и теперь у него появилась освобождающая мысль, что это его роль состояла в том, чтобы заботиться о своей жене; второе озарение касалось того, что его жена неспециально была плохой матерью, а просто не знала, как быть матерью, будучи оставленной своей собственной матерью в детстве. 
Президент Государства соблазнил жену одного из своих армейских генералов. Затем, желая заполучить ее себе, он приказал генералу атаковать вражеские позиции. Он убедился в том, что этот генерал имел вероятность быть убитым, что и произошло. Позднее Президент впал в депрессию, поэтому он обратился за советом к гуру, который сказал ему:
«В одном городе жили два мужчины, один был богатый, другой бедный. У богатого человека были стада и табуны в большом изобилии; у бедного человека не было ничего, кроме овечки-ягненка, только одной, маленькой, которую он смог купить. Он ее кормил, и она росла с ним и его детьми, ела его хлеб, пила из его чаши, спала у него на груди; она была ему как дочь. Когда в ту страну пришел путешественник, то богатый человек отказался отдать одно животное из стада или табуна, чтобы помочь путнику, навестившему его. Вместо этого он взял овечку бедного человека и приготовил его своему гостю. Президент вспыхнул от ярости на этого человека. «Клянусь Богу, - сказа он гуру, - человек, сделавший это, заслуживает смерти! Он должен сделать четырехкратное возмещение за эту овечку, за то, что он совершил такое и не проявил никакого сострадания». Тогда гуру сказал Президенту: «Вы и есть этот человек».
Пожилой мужчина из Австралии считал, что его отец разрушил его жизнь. Его отец к тому времени давно умер. Он обратился к гуру, который обратил его внимание на то, что уже больше не его отец разрушает его жизнь, а внутренний образ (репрезентация) отца. Воспользовавшись подсказкой от этого гуру, он назвал этот образ «мой внутренний деспот». Однажды он осознал, что его отец также страдал от присутствия такого внутреннего деспота. Ему стало жаль своего отца, и он обрел новый интерес к своей жене и своим детям.
Я привел здесь примеры четырех разных гуру. Все они практиковали психоанализ.  Первый известен как Сиддхартха Гаутама или более привычно как Будда. Это было 2,500 лет назад. Второй является католическим священником в современной Австралии. Третий является пророком Натаном, хорошим кляйнианским аналитиком, который дал интерпретацию Царю Давиду три тысячи лет назад. Четвертым гуру был ныне практикующий психоаналитик из Австралии. 
Психоанализ, названный так Фрейдом, является одним из исторических воплощений этого ноумена. У него были другие названия в других культурах, как показывают приведенные примеры. Он впервые возник в эпоху, которую Карл Ясперс назвал Осевым Временем — период между 2800 и 2200 лет назад. В этот период мы помещаем Будду, Махавиру, еврейских пророков, Заратустру, Сократа, Платона и Аристотеля. 
Психоанализ уже существует в Индии, Китае, Африке и России, также как анализ уже существует в пациенте до того, как он придет на свою первую сессию. До того, как аналитик приедет в Индию, Китай, Африку или Россию, анализ уже будет там происходить. Работа приезжающего туда аналитика будет состоять в том, чтобы выявить представляющие его культурные феномены. Психоанализ — это откровение о том, что уже есть. Форма его выражения будет варьировать в зависимости от культуры. Навязывать культуре нечто, чего бы в ней не было, - это форма миссионерской тирании. Это напоминает мне о глубоком замечании Уолта Уитмана, сказавшего: «Вся музыка — это то, что пробуждается внутри вас, когда вам напоминают об этом инструменты» ” (MacNeile Dixon, 1958, p. 408).  В новой культуре задачей аналитика будет разбудить то, что уже в ней присутствует.
Только имея ноумен психоанализа в центре нашего существа, мы сможем увидеть то развитие разума, то освобождение от сковывающих цепей, которых так сильно желают люди во всех частях света.