Цель этой статьи состоит в том, чтобы дифференцировать то, что сущностно для психоанализа, от того, что в действительности вовсе не является частью психоанализа, а лишь чем-то периферическим, что с ним стало ассоциироваться. Таким образом, в статье проводится различение между тем, что вторично и что первично для психоанализа.

«Считать главным то, что вторично, является «корнем всех заблуждений»» - Мейстер Экхарт.

Является ли то, что происходит в наших консультационных кабинетах психоанализом? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо понять, чем он является и отделить это от того, что мы часто подразумеваем под ним. Христианский мистик 14 века Мейстер Экхарт сказал, что делать вторичное главным представляет собой корень всякого заблуждения. И так – является ли то, что сегодня происходит в наших консультационных кабинетах психоанализом? Я прибег к различению, сделанному философом Иммануилом Кантом, между ноуменом и феноменом. Ноумен означает сущность вещи в себе; феномен означает тот способ, которым она проявляется для человеческих органов чувств. Ноумен представляет собой единичную вещь; феномен множественен.  Феноменов может быть много, но принцип един. Ноумен в противопоставлении феномену был хорошо выражен через аналогию писателем, получившим Нобелевскую премию по литературе, следующим образом: «Я обнаружил в своей жизни глубокие сходства между множеством различных вещей. Написание книги не отличается от строительства дома или планирования битвы или написания картины. Техники различны, материалы разные, но принцип является тем же самым» (Бонэм Картер, 1966). 
Если подумать о психоанализе тем же образом, тогда классический образ аналитика, который видит кого-нибудь на кушетке в течение пятидесяти минут, пять раз в неделю, а интерпретация является движущей силой изменений, и так далее, являются лишь особыми примерами принципа, который имеет несколько других форм. Мы все знаем, что психоанализ продолжается еще длительно время после того, как прекращается формальный процесс посещения пациентом аналитика; поэтому, этот фокус на особенных деталях того, что происходит в консультативном кабинете, не может быть основой предмета. Феномен есть серия проявлений сущности некоей вещи. То, каким образом говорят о психоанализе на семинарах для студентов и в дискуссиях в IPA и EPF о том, что составляет минимальные стандарты для психоанализа, всегда включает в себя вопрос о применении кушетки, обычно с императивом обязательного приглашения пациента к ее использованию. Также в осторожных обсуждениях IPA вопрос о том, какое количество сеансов в неделю представляет собой психоанализ, является предметом бурных, порой ожесточенных дискуссий. Пять раз в неделю, четыре раза в неделю, три раза в неделю - обычно эти варианты принимаются, хотя у многих существует сопротивления к одобрению трех раз в неделю. Когда кто-то спросил: «Почему не дважды в неделю?», один выдающийся психоаналитик ответил на это, что это просто издевательство, хотя три раза в неделю казалось для него приемлемым. Это то, каким образом размышляют о психоанализе, и его практика основывается на этом способе дать ему определение. И все мы знакомы с картинками, на которых изображается пациент на кушетке с сидящим за ним психоаналитиком и какой-нибудь юмористической надписью снизу. Мне вспоминается одна из таких, на которой аналитик говорит пациенту: «Конечно, вы в депрессии, ведь я стою дорого». Но это внешнее облачение. Это феномен, а не ноумен. Это вторично, а не первично. В этом выступлении я хотел бы прояснить, что является психоанализом - исследовать ноумен, – но я продолжу с теми составными частями, которые сочетаются с первым определением. Я хотел бы определить сущность вещи. Сущность психоанализа – это вдохновение, способное революционно изменить наш мир, но то, что вторично - интерпретация как движущая сила изменений, длительность сессий, их частота — все это вторично и никого не вдохновляет. Многие прошли через этот внешний процесс и остались непроанализированными; другие же, хоть и не прошедшие через сам процесс, имели очень успешный анализ.
При концептуализации психоанализа таким феноменологическим образом фокус ставится не на понимание, а на инструментах, используемых для достижения этого понимания. Так, во многих клинических работах покажется, что перенос является целью, скорее чем инструментом, который мы используем для достижения цели. Тоже касается и прочих инструментов: интерпретации, полагаемой движущей силой изменений, контрпереноса, проекций, отрицания, вытеснения и смещения. Астроному требуется провести время для того, чтобы убедиться в том, что его телескоп правильно настроен, но объектами его исследования являются звезды и планеты, а телескоп лишь помогает ему лучше их увидеть. Эти только что перечисленные аналитические инструменты являются эквивалентами телескопа. Цель психоанализа состоит в том, чтобы увидеть внутренний мир двух участников. Нужно, чтобы телескоп был хорошо настроен, чтобы мы могли ясно видеть, но ему не надо поклоняться как конечной цели.
Я закончил то, что я бы назвал своим «формальным» анализом тридцать пять лет тому назад, но я все еще прохожу анализ с тех пор. Под «формальным» анализом я имею ввиду посещение аналитика пять раз в неделю, 40 недель в год на протяжении нескольких лет. Но «анализ с тех пор», который я называю своим «подлинным анализом», происходит внутренне - внутри меня – и внешне, в отношениях со значимыми людьми. Эти люди живые для меня, и они поддерживают живость анализа. Эти люди могут быть физически мертвыми, но живыми для моего сердца. Позвольте мне рассказать об одном таком человеке – английском писателе Джордже Элиоте. Я читал ее роман «Мидлмарч», будучи в отпуске в Испании двадцать семь лет назад, и наткнулся на пассаж, описывающий брак между Лидгейтом и Розамундой. Розамунда была роковой женщиной, и Лидгейт осознал, что его жена больше его не любит. Затем Джордж Элиот говорит следующее: 
«Первое большое разочарование должно быть перенесено: нужно отказаться от нежной преданности и покорного восхищения идеальной женой, и жизнь следует принимать, исходя из более низкого уровня ожиданий, как это делают те люди, которые потеряли свои конечности. Но реальная жена имела не только свои требования, она все еще имела власть над его сердцем, и его напряженное желание состояло в том, чтобы эта власть оставалась сильной. В браке уверенность «Она больше никогда не будет также сильно любить меня», легче выносить, чем страх «Мне не следует ее больше любить». Поэтому…его внутреннее усилие было в том, чтобы полностью извинить ее, и обвинить тяжелые обстоятельства, которые частично были его виной».
В то время это открыло для меня понимание того, что куда большим несчастьем было прекратить любить самому, чем выдержать боль от того, чтобы не быть больше любимым. Джордж Элиот была для меня живой в тот момент. Мое отношение к ней имело своим плодом новое понимание ума, духа. Моя эмоциональная жизнь обогатилась. Это лишь один пример, и на протяжении лет было множество других. Это настоящий анализ, для которого «формальный анализ» стал вратами, которые открыли этот новый путь откровения. Сегодня я могу сказать, что каждый день новое понимание развивается во мне. Я нахожусь в анализе. Я говорю это, чтобы подчеркнуть, что этот анализ проводится без «аналитика», без того, что можно было бы распознать как интерпретацию, без кушетки (хоть я и лежал на диване в 4 утра, когда я впервые прочитал только что процитированный отрывок), без пятидесятиминутных сессий. Так что все эти вещи не составляют сущности психоанализа. Они вторичны. То, что является главным, что делает анализ анализом это отношение, которое оплодотворяет понимание. Это анализ. 
Я приведу еще один пример. В 1979 году я читал серию эссе Исайи Берлина, которые были опубликованы в его книге «Против течения». Фокус эссе в этой книге направлен на тех европейских мыслителей, которые шли против течения, против текущей моды мысли в то время. Один такой мыслитель, о котором он пишет, это Джамбаттиста Вико, который был филологом, преподававшим в Университете Неаполя в 17 — 18 веке. Вико начинал как преданный ученик Декарта, который учил, что лучше всего мы можем познать мир природы. Но затем Вико ушел в сторону от Декарта и от убеждений всего Просвещения о том, что только естественный мир и его принципы могут быть доподлинно познаны, в то время как собственно человеческие артефакты не могут быть познаны с той же достоверностью , что и наше знание о естественном мире. Что-то произошло внутри Вико, и что бы это ни было, оно произвело потрясение в его сердце, так что он неожиданно сказал: «Нет, Декарт неправ — лучше всего мы знаем то, что сами создали». Это было абсолютно шокирующим, когда я прочитал это тогда в 1979 году. Во-первых, то, что я читал, было полностью убедительным для меня. Это казалось простым утверждением, но в тоже время столь очевидным, что спорить с ним казалось абсурдным. Если бы фотограф и художник сели бы рядом перед озером, окруженным деревьями и с несколькими овцами и коровами в поле слева от озера, и фотограф бы щелкнул на своем аппарате, а художник затем брал цвета из своей палитры для создания отражений деревьев с отличающимся светом, и весь процесс занял бы у него пять часов, то я был бы уверен, что скорее художник, нежели фотограф, знает эту часть ландшафта лучше. Во время чтения книги Исайи Берлина я стоял на берегу рядом с портом Филлип Бэй к югу от Мельбурна в Австралии, и при случае проводил время за рисованием различных морских пейзажей и знал, что то, что я видел, пока я творил через рисование, я знал гораздо лучше, чем тогда, когда в предыдущие разы щелкал камерой фотоаппарата. Так что это утверждение Вико произвело революцию в моем разуме. Мой разум больше уже не будет прежним. Так что вскоре после этого потрясения в моем сознании, ко мне очень быстро пришла мысль, что если бы  только я мог действительно знать то, что я создал, то если цель психоанализа состоит в познании себя, что я полагаю его сущностью, тогда для того, чтобы познать себя, мне нужно было создать себя  - что в моей жизни были события, которые хранились в моем уме мертвым грузом, и мне нужно было сперва создать их, если я хотел действительно познать их. Позднее это прозрение пролило свет на формулировку Биона об альфа-функции, которая, как я понял, была тем самым творческим фактором, о котором Вико учил меня в такой ошеломляющей манере. Так, например, женщина, которая была в формально организованном анализе на протяжении пяти лет, однажды сказала, что когда она была четырех-летним ребенком, ее мать часто била ее битой для крикета. Это существовало уже давно, но как кусок мертвого знания, а теперь она начала осознавать это. Она сказала: «Я всегда знала это, но теперь я знаю, что я знаю». Произошла активность, трансформировавшая знание в осознание.  Источник этой активности напрямую неизвестен, и поэтому Бион и ввел альфа-функцию в качестве гипотезы.  Альфа-функция — это творческий принцип, который подразумевал Вико. Я понял, что Биону предшествовала череда учителей вглубь по течению истории. 
Так что это два примера длящегося анализа. Оба этих понимания не были просто интеллектуальными, поскольку они трансформировали целое направление в моей эмоциональной жизни. Последнее событие, позвольте мне его назвать озарением Вико, произошло спустя два года после того, как был закончен мой формальный анализ. Первое произошло спустя где-то пять или шесть лет. 
Теперь я хотел бы обратиться к интерпретации, которая совершила революцию в моей жизни, когда я был в моем «формальном анализе». Я только начинал принимать собственных психотерапевтических пациентов. Ко мне направили по рекомендации мужчину, учителя, и после диагностики он согласился приходить ко мне дважды в неделю.  Он уже проходил до того несколько других терапий. Затем, вскоре после диагностических интервью, он мне позвонил и сказал, что хотел бы приходить лишь раз в неделю. Я рассказал об этом своему аналитику, сказав, что я думал, что у этого мужчины не было приверженности терапии. Мой аналитик ответил: «Вероятно, он будет к вам ходить некоторое время, а затем исчезнет, может быть, пойдет к кому-нибудь другому, а может быть, попросится вернуться к вам обратно...» Я сказал: «Ну это не очень хорошо, не так ли?», а он ответил: «Это его жизнь, не ваша». Это произвело на меня фантастический эффект. Этот человек не был моей собственностью, не был игрушкой лелеемых мною теорий; он не принадлежал мне. Эта интервенция моего аналитика настроила на глубокое уважение к свободе индивидуума, и я пришел к мысли, что зачастую я проецирую мой собственный «способ бытия» на теорию или школу мысли кого-то другого, будь то Фрейд, Юнг, Кляйн, Кохут, Винникотт или… кто бы то ни было. 
Я привел три психических события, которые произвели революцию в моем мышлении, два из которых произошли вне моего «формального анализа», и одно — внутри «формального анализа». Но все они были событиями анализа. Когда я говорю, что они произвели революцию в моем мышлении, то имею ввиду не только мышление, но и эмоциональный способ бытия в отношении моей жены, моих сыновей, моих друзей и вас здесь, моей аудитории. Так сущность психоанализа находится в отношениях, которые трансформируют внутреннюю эмоциональную направленность жизни и чьим плодом является новое понимание мира.
Несколько лет назад у меня состоялась следующая беседа с пожилым коллегой. Он сказал мне, что прошел свой формальный дидактический анализ сорока годами ранее.
- Мой анализ закончился пятнадцать лет назад, но мой настоящий анализ лишь начался десять лет назад.
- Что, вы имеете ввиду, что он лишь начался пять лет спустя после завершения вашего анализа?
-  Да, мой настоящий анализ только начался спустя пять лет после того, как я перестал ходить к своему аналитику.
- Что вы имеете ввиду, говоря «настоящий анализ»? - спросил я.
- Он начался, когда я стал осознавать, что был сумасшедшим.
- Вы имеет ввиду, вы были сумасшедшим, когда вы были в анализе, посещали своего аналитика, но не знали об этом?
- Я знал об этом, но не сознавал этого, - ответил он загадочно.
- Не могли бы вы сказать чуть больше о том, что вы имеете ввиду под осознаванием? Я чувствую, что вы, кажется, проводите различие между тем, чтобы знать о чем-то и осознавать нечто.
Тогда он привел мне следующее объяснение. Он сказал мне, что, когда он проходил формальный анализ, он был женат на женщине, которая была сумасшедшей. Он сказал мне что его аналитик однажды сказал ему: «Вы женились на сумасшедшей женщине», но он все еще не осознавал того, что был женат на сумасшедшей женщине.
- Вы имеете ввиду — сказал я, - что вы не осознавали этого, хотя ваш аналитик и сказал вам, что вы были женаты на сумасшедшей женщине? - с оттенком недоверия в голосе.
- Да, - сказал он, - слова моего аналитика не взрастили во мне осознания.
В то время я был весьма озадачен этим диалогом с моим почтенным коллегой, но впоследствии у меня был следующий опыт с одним пациентом уже много лет спустя. Этот пациент обычно начинал каждую сессию, пять раз в неделю, говоря мне:
«Знаете, доктор, я чувствую себя очень виноватым из-за сексуальных вопросов».
И единственная вещь, в которой я мог быть уверен, состояла в том, что он знал, что он был виноват по поводу сексуальных вопросов. Но затем он как-то раз пришел и сказал мне:
«Знаете, доктор, сегодня со мной случилась необычная вещь. Я брился, смотрел на себя в зеркало, и вдруг я осознал, что я чувствую себя виноватым из-за сексуальных вопросов».
Я понял, что теперь эта часть знания стала его личной собственностью. Теперь лишь он осознавал, что он чувствовал себя виноватым из-за сексуальных вопросов. Он прошел два анализа до того, как стал ходить ко мне, и я представляю, что один или оба его прошлых аналитика говорили ему: 
«Я думаю, Роланд, вы себя чувствуете очень виноватым из-за сексуальных вопросов»,
так что он повторял мне то, что было сказано ему ранее. Теперь я лучше понял, что говорил мне мой коллега за несколько лет до этого. Я также пришел к пониманию, что нет пользы в том, чтобы говорить пациенту: «Я думаю, что вы сделали это из жадности, из зависти или из-за ревности». Пациент может знать об этом тем же образом, что и этот мужчина «знал» о том, что он чувствовал вину по поводу сексуальных вещей. Знание — да, но это мертвое знание. 
Теперь обратимся к следующему важному моменту. Психоанализ не совершался с тем моим коллегой, когда его аналитик сказал ему о том, что он был женат на сумасшедшей женщине, и психоанализ также не случался с моим пациентом в его предыдущих анализах. И когда он случился, оказалось так, что он ходил ко мне, и вопрос, который вы можете здесь задать, состоит в том, что такого я сделал или не сделал, что, как оказалось, позволило возникнуть этому акту осознания у моего пациента, а также что было тем, двадцатью пятью годами ранее, что позволило возникнуть осознанию у моего коллеги? Но я не хотел бы более детально теперь рассматривать внутреннюю структуру акта осознания, но обратить внимание на то, что психоанализ происходит как раз в тот момент, когда имеет место внутреннее событие: момент осознавания.  Именно это составляет не столько ноумен психоанализа, сколько его феноменологическое проявление. (...)