Что бы мы ни говорили о деньгах в их отношении к аналитической практике, что бы мы ни говорили о деньгах вообще, это будет обусловлено установкой нашей культурной традиции. Речь идет, прежде всего, об отнерефлексированном уровне, имеющем голос коллективного сознания, если использовать термин Юнга. Так что для того, чтобы обрести понимание в вопросе денег в анализе, нам следует сперва посмотреть сквозь наше коллективное сознание на очень глубокие, старые и едва ощутимые установки, в которых архетипически, можно сказать, деньги уже фиксированы внутри определенной структуры, особенно в их отношениях с душой.

Эта структура принадлежит всей нашей культуре и является христианской. Поэтому, мы посмотрим в первую очередь на христианские идеи и образы, касающиеся денег и души. Я отправляюсь в объяснение сейчас без преимуществ христианской апологетики и экзегетики, без отсылок на научный аппарат, но просто как обычный человек, который открывает Библию в гостиничном номере и понимает слова оттуда в рамках структуры своего коллективного сознания. Дело в том, что слова Иисуса касательно денег все еще звучат в нас как в членах этой самой культуры, неважно осознаем мы их напрямую или нет. Далее я приведу несколько отрывков из Евангелий, о которых я хотел бы кратко напомнить, прежде чем делать какие-либо выводы.

В Евангелии от Иоанна первая из денежных историй располагается в самом начале пастырства Иисуса (Иоанна, 2:14-17):

«...И нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей, и сидели меновщики денег. И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул. И сказал продающим голубей: возьмите это отсюда и дома Отца Моего не делайте домом торговли».

В версии Марка (11:17) Иисус говорит о «вертепе разбойников», под чем подразумеваются как покупатели, так и продавцы.

Второй инцидент является скорее поговоркой, чем историей. Я имею ввиду отрывок из Матфея, 19, Марка 10:25, и Луки 8:25, по последнему из которых я цитирую: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие». Разве не любопытно, что в этих двух первых аллегориях деньги прямо выражаются через язык животных? Даже овцы и волы, столь значимые для среды рождения Иисуса, теперь изгоняются из храма, и верблюд теперь становится аллегорией той животной тучности, того богатства, которое не может протиснуться сквозь прямые и узкие врата, в которые должна войти душа. В этих двух первых образах исключение денег является также исключением животного.

Если когда-либо слово архетип обозначало что-либо вроде постоянного, повсеместного, находящегося у основания или созданного на небе, тогда отношения между деньгами и животными можно назвать архетипическими. Животное является самим архе денег. Денежная часть (англ. Pecuniary) происходит от крупного рогатого скота, плата (англ. fee ) происходит от faibi (готическое обозначение скота), капитал снова отсылает к посчитанному по головам скоту. Греческая монета, обол, относится к obelos или выплюнутой порции мяса жертвенного быка, а древнеримская монета асс обозначала кусок жареного мяса. Обет бедности влечет за собой обет целомудрия; деньги и животная жизнь вместе изгоняются из храма.

Третья история имеет отношение к налогам, которые играют особую роль прямо с самого начала. Рождение Иисуса произошло в Вифлееме, потому что Иосиф и Мария должны были последовать туда, чтобы зарегистрироваться для налоговой переписи (Лк, 2). Место «Вифлеем» не только соединяет Иисуса с Давидом, Иисуса и животных, Иосифа вместе с Марией, Волхвов различных рас и ориентаций, но также соединяет в одном образе императорское правление миром посредством налогов и звезду Христа, указывающую за пределы этого мира. В образе «Вифлеема», как говорится, проблем нет. В Матфея, 17 (и Матфей, кстати, является Святым-покровителем сборщиков налогов, асессоров и банкиров) у Петра спрашивается, заплатит ли Иисус свои пол-шекеля или дидрахму в качестве налога. Петр отвечает: «Да». Но, как оказывается, тот налог, который Иисус уплатит Храму, не является обычными деньгами этого мира. Они обретаются благодаря чуду: «пойди на море», - он говорит Симону Петру, - «...и первую рыбу, которая попадется, возьми, и, открыв у ней рот, найдешь статир; возьми его и отдай им за Меня и за себя». И снова, кстати, животное появляется вместе с деньгами.

Главный рассказ о налогах приводится в Матфея 22, Марка 12 и Луки 20. Я приведу отрывок из Марка: «Учитель… Позволительно ли давать подать кесарю или нет?», на что Иисус отвечает: «принесите Мне динарий, чтобы Мне видеть его… Тогда говорит им: чье это изображение и надпись? Они сказали Ему: кесаревы. Иисус сказал им в ответ: отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу".

Здесь сами деньги подразделяются на два альтернативных пути - духовный и мирской. Именно деньги используются как метафора двух различных и раздельных миров. Если деньги разделяют два царства, то не являются ли они также тем третьим, что их объединяет? Мы вернемся к этому позже.

В текстах звучит так, как если бы было очевидно лучше жить без денег, даже быть бедным, чем иметь деньги. (Несмотря на Иосифа Аримафейского и других последователей, которые были богатыми). Например, в сказании о бедной вдове (Луки 20, Марка 12), которую хвалят за ее скудное подаяние — урок, который Иисус преподносит своим ученикам, покуда он сидит «против сокровищницы» в храме. Или, к примеру, бедность может стать обязательной: когда двенадцать посылаются на их миссию, двое по два, облаченные властью над нечистыми духами или даймонами (Марка 6, Луки 9, Матфея 10), они открыто проинструктированы не брать с собою денег. Или другой пример, в Луки 12, где между богатством и душой напрямую устанавливается связь. В отрывке о наследстве (метафора о богатом дураке) Иисус говорит: «Жизнь человека не зависит от изобилия его имения» и рассказывает притчу о богатом человеке, заготавливающем урожай к своему уходу на покой, как будто бы облегчая этим свою душу, однако та самая его душа (психэ) и оказывается званой Богом в ту самую ночь. Или, например, в Матфея 26 или Марка 8: «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»

Теперь не стало ли это разделение абсолютно ясным? Деньги принадлежат Дворцу Цезаря, но Храму Бога. Первое действие очищения храма от денег вновь подтверждается и в дальнейшем, и конечно нигде оно не звучит более горько, чем в финальной истории о продаже Иисуса Иудой за тридцать сребреников. (Иуда уже имеет сигнальный атрибут зла — денежный мешок или ящик в сцене ужина (Иоанна, 13:29)). Разве можно было придать деньгам еще более негативный оттенок?

Мы располагаемся в этом коллективном сознании. Мы должны начать с этой схизмы между душой и деньгами из основополагающего текста, устанавливающего ценности нашей традиции. Эта схизма может привести нас к принятию той или иной ее стороны, как это показано д-ром Ковитцем ( Dr. Covitz) и д-ром Васавада (Dr. Vasavada). Вместе с Васавада мы можем отрицать деньги с тем, чтобы произвести духовного рода работу души; или вместе с Ковитцем мы можем утверждать деньги для того, чтобы стать более эффективными терапевтически в этом мире. Каждый из них показал то разделение, которое мы уже видели: чем больше некто сосредотачивается на деньгах, тем больше он вовлекается в мир; и чем больше некто пренебрегает деньгами или отказывается от них, тем больше он может быть отдален от мира.

Но я хочу сделать иной шаг, приняв третью позицию, не правую или левую дорогу, ни дух или материю. Я рассматриваю деньги как архетипическую доминанту, которую можно принимать как духовную и как материальную, но которая сама по себе не является ни тем, ни другим.

Скорее, деньги представляют собой психическую реальность, и как таковая она создает основу для разделения и оппозиции на ее основе, как и другие фундаментальные психические реальности — любовь и работа, смерть и сексуальность, политика и религия — которые являются архетипическим доминантами, которые легко распадаются на противостоящие духовные и материальные интерпретации. Более того, поскольку деньги служат архетипической психической реальностью, то они всегда будут внутренне противоречивы, поскольку психические реальности комплексные, сложные. Поэтому, денежные проблемы неизбежны, необходимы, нередуцируемы, всегда присутствуют и, по крайней мере, потенциально, если не актуально, являются подавляющими. Деньги дьявольски божественны.

В одной из поэм «Максимуса» Чарльза Олсона¹ этот архетипический взгляд представлен наиболее емко:

Нижележащая часть, хоть и запружена, неопределенна, как секс, как деньги, факты, которые нужно рассматривать, как море...²

Это необычное утверждение «Факты, которые нужно рассматривать, как море». Первый из этих фактов состоит в том, что деньги настолько же глубоки и широки, как океан, предвечное бессознательное, и делают нас таковыми. Они всегда уводят нас на большие глубины, где обитают акулы и присоски, раки с твердыми раковинами, крепкие моллюски и приливные эмоции. Эти факты имеют огромные горизонты, огромные как секс, и точные в силу изменчивости и полиморфности.

Более того, деньги имеют множественное число: деньгИ. Поэтому, я никогда не могу взять деньги в качестве эквивалента ни для какой единственной идеи: обмена, энергии, ценности, реальности, зла и чего бы то ни было еще. То, что происходит из денег, неопределенно, полиморфно. В один момент комплекс денег может призвать Данаю, которая заманивает Зевса на свой подол в виде золотого дождя, в другой момент золото может призвать Мидаса. Или Гермеса, вора, покровителя торговцев, легкой коммерции. Или это могут быть старые денежные мешки Сатурна, который вообще-то изобрел чеканку и накопление. Как и на оригинальных монетах, которые делали греки, появляются различные боги и различные животные — совы, быки, тельцы, крабы — каждый раз, когда комплекс переходит из рук в руки.

1 Современный американский поэт (1910-1970 гг.)

2 Перевод мой. Прим. пер.

Деньги являются столь же переменчивыми, как сам Бог-море; мы стараемся, как можем, с фиксированными платами, регулярными счетами и учетными записями и аудитом, но никогда не можем привести истоки денег в состояние баланса. Чековая книжка никогда не будет подсчитана, бюджет никогда не останется в рамках бухгалтерских колонок. Мы изобретаем все больше и больше механизмов для контроля денег, все более и более утонченные измерения для экономических предсказаний, но так и не ухватываем того, что Олсон говорит нам: факты денег подобны фактам моря. Деньги подобны самому Ид, исконно вытесненному коллективному бессознательному, появляющемуся только в особых категориях, то есть, точных квантах или конфигурациях ценности, то есть, образах. Давайте определим деньги как нечто, что делает возможным воображение. Деньги — это богатства Плутона, в которых психические образы Гадеса лежат спрятанными. Чтобы обнаружить воображение в самом себе или в пациенте, обратитесь к денежному поведению или фантазиям. Вы оба вскоре окажетесь в подземном мире (для входа в который потребуются деньги для Харона).

Терапия имеет здесь свои ограничения. Знаете ли вы об исследовании терапевтических табу? Аналитиков опрашивали на предмет того, что они считают, что никогда не должны делать в отношении пациентов. Было обнаружено, что прикосновения и объятия, крики и удары, выпивка, поцелуи, оголение и сексуальная связь - все оказались менее запретными, чем «давание денег в долг пациенту». Так деньги образуют предельное табу.

Так, деньги всегда приводят нас к морю и его неопределенности, связаны ли они с битвами за наследство, фантазиями о новых машинах и старых домах, супружескими баталиями о тратах, грабежом, уклонением от уплаты налогов, заметных спекуляциях, страхом разориться, бедностью, благотворительностью - и появляются ли комплексы во снах, в гостиных или в общественных местах. Поскольку в этих денежных фактах находится великий океан, то возможно путешествуя по этому морскому дну в течение аналитического часа, мы сможем вернуться оттуда с сумасшедшим крабом или рыбой с шекелем во рту.

Также как животные были духами или Богами в материальных формах, так и деньги — своего рода третье между только духом и только мирской плотью и дьяволом. Поэтому, быть при деньгах означает быть в третьей плоскости души, или психической реальности. А для того, чтобы сохранять отношения с нечистыми духами, будь то высшие или низшие даймоны, мне нужны кое-какие монеты в моем кошельке. Мне они нужны, чтобы оплатить свой путь к Гадесу в царство психического. Я хочу быть похожим на то, над чем я работаю, а не отличающимся и неуязвимым. Мне нужны меновщики там, где я смогу их увидеть, прямо в храме моих благочестивых ожиданий. Другими словами, я изо всех сил стараюсь ясно осознавать ту традицию, которую я только что представил, поскольку считаю, что она катастрофична для психотерапии, и, конечно, для всей культуры в целом.

Раздел между Цезарем и Богом в отношении денег лишает душу мира, а мир — души. Душа задвинута на духовный путь отрицания, а мир оставлен погрязшим в грехах роскоши, алчности и жадности. Затем, душа всегда запугивается деньгами, и мир нуждается в духовной миссии по искуплению от зла, причиненного системой мировоззрения, которая отделяет Цезаря от Бога. Деньги имеют то положение, которое показывает, что в разделении между Цезарем и Богом деньги являются «третьей вещью», подобно самой душе, и что в деньгах существует как исходная тенденция к расщеплению на дух и материю, так и возможность сохранить их вместе.

Уравнение «деньги = душа» — это то, что мы, юнгианцы, все время пытаемся сказать, когда мы толкуем образы денег во снах как «психическую энергию». «Энергия», однако, относится к героическому, прометеевскому языку. Она преобразует это уравнение в «деньги = Эго», то есть, энергию, доступную для Эго-сознания. Затем, Гермес/Меркурий, Проводник Душ, должен появиться как вор, в том числе, в нашем ощущении потери (денег, энергии, идентичности), для того, чтобы уравнение «деньги = душа» могло вернуться вновь. (Бедность — это просто путь из Эго, но не герметический путь). Поскольку Гермес-Вор является также Гермесом-Психопомпом, что подразумевает, что исходя из герметической перспективы, именно там, где деньги больше не доступны для Эго-сознания, как раз там Гермес и украл их ради блага души. Потери и приобретения принимают различные значения в работе души, но прометеевский язык с его «энергией» оказывается слишком активным и целенаправленным, чтобы обрести к ним восприимчивость.

Если у денег имеется эта архетипическая душевная ценность, как и у древних монет, имевших изображения Богов и их животных и поддерживаемых этими силами, то деньги не примут и не смогут принять христианское обесценивание, так что христианству не раз в своей истории приходилось встречаться с возвращением вытесненного — в виде богатства его церквей и роскоши его священнослужителей, продажи индульгенций, подъема капитализма и протестантизма, ростовщичества и проекций на евреев, христианских корней марксизма и так далее.

Особая тень христианской позиции появляется прямо в анализе: в старом грехе симонии или обмена духовных и церковных благ на деньги. Не являются ли детально разработанная аналитиками система получения гарантированной оплаты от их пациентов для «Спасения» или индивидуации Самости, и от их стажеров для посвящения в аналитическую профессию, современными формами симонии? Церковь гораздо больше осознавала этот грех, чем мы сегодня. Церковь, во всяком случае, гораздо лучше понимала важность денег для делания возможным воображения, чем это понимаем мы в психотерапии. Она всегда помнила о фантазийной власти денег, способной увести душу с ее доктринального духовного пути.

Покуда наша система убеждений по существу обесценивает деньги, она всегда будет угрожать душе ценностными искажениями. Депрессия, инфляция, плохое доверие («кредит» в английском (прим. пер.)), малый интерес — все эти психологические метафоры упрочились в бессознательном экономическом жаргоне. Поскольку деньги оторваны от их архетипических основ в психической реальности, то деньги изыскивают для себя новые буквальные и секулярные основания в качестве своей «нижней границы». Но эта граница не задерживается, поскольку любая психическая реальность, которая была в корне обесценена, должна стать симптоматичной, «сойти с ума», для того чтобы утвердить свою фундаментальную архетипическую автономию.

Мы сегодня живем со страхом этой автономии, называемой финансовой анархией. Анархия означает «без архе»; и конечно же деньги, мыслимые без души, без своей собственной животной жизни, без Богов, становятся сумасшедшими, анархичными, потому что мы забываем , что как и секс, как море, они тоже являются религиозной доминантой.

Теперь я обращусь посредством слова на Богиню Монету, римский эквивалент Мнемозины, означающей память, воображение, Мать Муз. В храме, посвященном Монете, хранились деньги; в слове храм также вновь появляется Монета. Так деньги становятся хранилищем мифических фантазий. Это сокровищница, что оберегает и помнит образы. Деньги одарены воображением, как я уже говорил. И деньги в руках пробуждают воображаемые возможности: сделать это, пойти туда, получить то. Они вскрывают Богов, которые доминируют в моих фантазиях — накопительство Сатурна, щедрость Юпитера, демонстративность Марса, чувственность Венеры. Деньги пробуждают поведение в русле мифических фантазий, такое различное у разных людей. Почему бы люди должны соглашаться по поводу денег — куда их вкладывать, на что тратить, на какую лошадь ставить? Это поистине политеистический феномен в каждодневной жизни. Как таковые, чеканные деньги являются очень культурным феноменом. Они пришли в историю с греками, но не раньше них. Они принадлежат констелляции муз, необходимой для культуры воображения, и потому они превращаются в дьявольские, когда воображение перестает быть ценным (как в христианстве). Уродливость, коррупция власти, чисто количественная природа денег сегодня не являются их виной, а того, что они отделились и затем отпали от Богов, от которых произошли.

Теперь позвольте мне связать эту тему с другой темой этого Конгресса - Обучением. По случаю, кандидаты объяснили мне, что одна из причин того, что они хотят пройти обучение, состоит в том, что аналитическая практика предлагает благородный способ зарабатывания денег. Так много работы в этом мире является бездушной, как говорят, в то время как анализ окупается тем, что можно оставаться с душой, не будучи вынужденным при этом открывать головной магазин, обрабатывать горшки или доморощенные кабачки и помидоры. При этом не нужно становиться экономически маргинальным. Аналитик совмещает деньги и душу; аналитические деньги — это хорошие, чистые деньги и даже неплохо оплачиваемые. Очевидно, обучение искушает, потому что оно предлагает решение христианской дилеммы шекеля против души, не предлагая при этом следовать бедности как духовному решению.

Разрешение пары противоположностей, однако, лишь усугубляет их противопоставление: для третьего требуется, чтобы два других присутствовали, чтобы стать третьим. Только когда мы выходим вовсе из дилеммы, разделяющей деньги (и душу) на духовные и материальные оппозиции, только и можем мы увидеть, что душа присутствует все время в деньгах во всех проявлениях, что это «своего рода поэзия», что они полностью и крайне психологичны и не требуют искупления в хорошие, чистые и благородные деньги, а потому не нуждаются ни в каком принуждении к бедности и аскетизму духа, восставшего против материи.

В действительности, уравнение «деньги = душа» предполагает, что больше души можно обнаружить, когда денежные проблемы более напряженные, не в бедности, а в роскоши, скупой жадности, алчности и радости ростовщичества, и что страх денег и их важность для некоторых личностей могут оказаться психологически более разрушительными, и потому терапевтически более стоящими, чем сексуальные страхи и импотенция. Необычные демоны оказываются поражены, когда затрагивается комплекс денег. И никакой другой комплекс не охраняется с большей секретностью. Пациенты с большей готовностью раскрывают то, что скрывается в их штанах, чем то, что спрятано в карманах этих штанов. Фрейдисты, которые рассматривают кошельки как символы женских гениталий, могут открыть гораздо больше, если совершат редукцию в обратном направлении.

Где именно запрятан комплекс денег? Чаще всего он прячется за личинами любви, где в любом случае запрятано так много душевного. Как показал Тоуни (Tawney), протестантизм и капитализм одновременно пришли в мир. И теперь, спустя столько веков, они все еще держатся за руку во взаимном притяжении во столь многих протестантских семьях, где давание, получение, сохранение, участие, поддержка, трата, завещание служат теми способами, через которые можно узнать о любви. «Трата» в английском языке в течение долгого времени имела генитальное и денежное значения, в то время как слова «связывать», «сохранять», «кредит», «долг», «интерес», «доля» и «долг» (как вина) все имеют двойное значение любви и денег. Двойное значение образует двойную связь; для протестантско-капиталистического сознания отречение от семейных психологических ценностей часто превращается в отказ давать деньги дому, что ощущается дома как резкий отказ в любви. Уравнение «деньги = душа» является властным вариантом мифа об Эросе и Психее, в котором деньги замещают любовь.

Но наконец, что же деньги делают для души, какова их особая функция в потенциировании воображения? Они делают воображение возможным в мире. Душа нуждается в деньгах, чтобы ее удержали от отлета в царство Бардо, «только психической» реальности. Деньги держат душу в вазе мира, в поэзии конкретного, в соприкосновении с собой как фактами, теми суровыми и скользкими фактами, такими стойкими, раздражающими и ограничивающими и беспрестанно вовлекающими в экономическую необходимость. Экономика фактов изначально означает «управление домом», создание души в вазе мира, выставление счетов и переплачивание, скудость и разорение, обмен, торг, оценку, расплату, задолженность, спекуляцию…

Таким образом, переговоры об оплате, будь то в духе Васавады или Ковитца, являются совершенно психологической деятельностью. Оплата гонорара может принимать разные обличья — от грязных долларовых счетов, которые бухаются на стол перед началом часа, до подарков и сделок и лести или тайно передаваемого конверта, или абстрактной медицинской модели деперсонализированных форм, чеков и выписок. И по-прежнему верна старая шутка: «Когда говорят, что «дело не в деньгах, а в принципе» - то дело в деньгах». Дело в деньгах, в чем и кроется суть проблемы. Деньги представляют собой несводимый далее принцип.

Анализ, как это и воспринимают кандидаты, действительно позволяет встретиться душе и деньгам. Духовность христианского разделения оказывается условной: можно обращаться к Богам и Цезарям через одну и ту же плату. Мы можем отдавать должное дороговизне душевной работы, которая является редкой, ценной, наиболее дорогой. И мы совершаем обычную плату «за оказанные профессиональные услуги» - фраза, одинаково применимая в случае врача, сантехника или проститутки.

Тот факт, что у аналитиков бывают сложности в том, чтобы оправдать свои возмутительные гонорары (и в тоже время чувствуя, что они никогда не заработают достаточно в сравнении с адвокатами или стоматологами), относится к архетипической природе денег, как мы ее рассматривали. Вопрос денег более не может быть легко урегулирован, также как и секс или море. Его нижележащая часть простирается в разных направлениях наших комплексов. То, что мы не можем урегулировать проблему денег в анализе, показывает, что деньги являются одним из основных способов, которым воображение с материнской заботой заставляет наши души фантазировать. Итак, в заключение моей части этой дискуссии по поводу Души и Денег: да, душа и деньги; мы не можем иметь одно без другого. Чтобы обнаружить душу современного мужчины или женщины, начните искать в тех непреодолимых затруднительных фактах комплекса денег - этого сумасшедшего краба, несущегося по дну молчаливых морей.